Живая Литература

abb3815f
avatar

Живая литератураЧеловек бунтующий, или Марина в Зазеркалье

Живая литература 2011.04.01 17:49 1 0

 

В литературном мире еще лет десять назад появился миф: свои лучшие вещи Марина Палей написала в молодости, точнее – во второй половине 80-х – начале 90-х. А затем? За-тем ее испортила эмиграция. С 1995 года Марина Палей живет в Нидерландах, давно уже сменив гражданство ненавистного ей «ханства-мандаринства» на подданство королевы Бе-атрикс.



Меня поставили не на ту полку.
Марина Палей

«…у Палей не менее пронзительное чувство языка, чем у Славниковой и Шишкина», – полагает Лев Данилкин. На мой взгляд, чувство языка у Палей тоньше, чем у этих про-славленных стилистов, обласканных критиками, премиями, издателями. Наш герой – боль-шой писатель. Миф о забвении языка в эмиграции развенчан. Палей не только помнит рус-скую речь, но и постоянно пополняет свой лексикон, впитывает новые веяния, не брезгует и Рунетом с его блогами и  форумами, что позволяют хоть день и ночь напролет грести лопа-той «ассенизационное добро». Писатель по-прежнему легко и свободно ориентируется в пространстве русского языка, на всех его этажах, во всех тупиках и закоулках, от высокого штиля до инвективной лексики, от языка осьмнадцатого века до офисного сленга нулевых, который она, кстати, предвосхитила в своем «Славянском акценте». Палей, когда надо, пе-реходит на язык Аксакова, когда надо – отсылает к Бунину, Набокову и даже, что уж вовсе высший пилотаж, – к Гоголю. В романе «Дань саламандре» читателя ждет встреча с некой Василисой Пятровной, сменившим пол Плюшкиным. Палей не подражает Гоголю и не ци-тирует его, а как будто играет с классиком: элегантно принимает подачу.
Миф о ранней и поздней Палей создали критики. К прозе Марины Палей «отношусь с восхищением», – писал в 1992 году Андрей Немзер . В нулевые Немзер станет едва ли не самым непримиримым ее критиком. Мария Ремизова даже не узнала в «новой» Марине Па-лей автора «Кабирии»: «Ощущение, что встречаешься с совершенно другим, неизвестным тебе автором». Основательный разбор/разгром романа «Ланч» критик завершает контроль-ным выстрелом: «…хороший прозаик стала писать такие жалкие и мертворожденные тек-сты» .
За нынешнюю Палей вступается Елена Георгиевская: «…я не люблю раннюю Палей, эти многостраничные плачи по мужикам, мне нравится поздняя…»  Но и этот одинокий го-лос  не противоречит хору критиков. Ранняя Палей. Поздняя Палей.
Не так давно я прочел у французского историка Эмманюэля Ле Руа Ладюри: «Маркс никогда не был молодым».
Марина Палей не была «ранней», со временем она не стала и «поздней». Автора «Ев-геши и Аннушки» и цикла рассказов «День тополиного пуха» легко узнать в «Хуторе», «Рае и Ааде» и даже в «Славянском акценте». Художественный мир Палей, ее взгляды на челове-ка, общество, мироздание почти не претерпели изменений. Правда, на рубеже девяностых и «нулевых» в романах, повестях и рассказах Палей появляется новая реальность – современ-ная Европа. Может быть, писатель еще не слишком хорошо ее освоил, или же сам по себе западный мир скучнее и банальнее той «непоправимо фантастической страны», где Палей начинала свою жизнь. По крайней мере, если не рассказы, то уж определенно романы о за-падной жизни – «Ланч», «Хор» – уступают романам и повестям о жизни русской/советской, но при чем же здесь «поздняя» Палей? Прежнее отечество не ушло из ее творчества. Дейст-вие ее последних романов – «Klemens», «Жора Жирняго» и «Дань саламандре» – происходит в России, советской и буржуазной. А Ванька Телятников из повести «Под небом Африки моей» (2009 год), несомненно, состоит в родстве с Раймондой Рыбной, той самой «кабири-ей» Обводного канала (год 1991-й). Палей лишь модернизирует свой арсенал, оснащает но-вым оружием свое войско, но ее стратегические планы остаются прежними, как остаются прежними ее враги – город, семья, страна, мир.

*  *  *
В моем окне – на весь квартал
Обводный царствует канал.

Николай Заболоцкий

Герой Марины Палей – горожанин, город – его среда обитания, его мир, его крест, а «главное назначение города, влажного скопища человечьих тел, — смерть», как пишет Па-лей в романе «Дань саламандре» (2010). Поездки «на природу», – в любимую ли Ингерман-ландию, в Италию, где сам воздух вызывает у героини сексуальное возбуждение – все это только кратковременный отдых, отпуск или самоволка, не бегство от судьбы, а, скорее, пе-рерыв. Чаще всего герой Палей живет в Петербурге, не парадном, имперском, туристиче-ском, а в грязном, бедном, едва ли не агонизирующем. Город коммуналок, общежитий, па-радных, где местные жители привыкли справлять нужду; населенный беспробудными пья-ницами, грубыми бабищами (от безымянных пассажирок электрички до чудища-Троглодиты из романа «Дань саламандре»), распутными девахами (имя им – легион). Петербург Обвод-ного канала. Этот город давно и серьезно болен. Гордый и прекрасный град Петров уподоб-ляется больному раком животному, которое все никак не может околеть (рассказ «Луиджи»). Вообще медицинские метафоры Палей использует охотно и часто: «экзематозный асфальт»,  «диатезные стены изношенных зданий», «псориазные монументы», «смердящий кишечник казенных коридоров»...
Есть у Палей и другой Петербург, прекрасный и величественный, но непременно без-людный. Человек оскверняет его красоту: «Совершенные декорации этого странного места не предполагают человека как такового». Но почему же Петербург не последовал примеру Китежа? «Вот вопрос, который мучит и будет мучить меня до конца моих дней». Несколько страниц упомянутого романа посвящены просто волшебному описанию грядущего потопа: «Посейдон благословит меня как неотъемлемую часть этой счастливой марины, — и я вы-плыву из Дворца через одно из самых красивых его окон, выходящих на Площадь <…> и наконец-то смогу встретиться лицом к лицу с Ангелом, что крестом в руке венчает вершину Александрийского столпа».

*  *  *
Дар напрасный, дар случайный
Александр Пушкин

Человек приходит в этот мир случайно, он не плод любви, но лишь следствие ошиб-ки, оплошности, минутной слабости: «Я пал жертвой того, что в комнатешке, где им (роди-телям – С.Б.) как-то пришлось заночевать вместе, не оказалось лишней раскладушки» («Klemens», 2008). Мужчина – «случайный осеменитель» «наивной – молоденькой самки». Впрочем, нередко случайность заменяет корыстный расчет. Рая из повести «Рая и Аад» (2008), пытаясь покрепче привязать к себе обеспеченного и любимого (но не любящего) гол-ландского мужа, рожает ему одного ребенка за другим, превращая «невесомый свет далеких звезд в три килограмма и сто пятьдесят граммов красного, орущего мяса». Рождение ребенка оказывается занятием если не безнравственным, то уж точно бессмысленным.
Таинственная связь мужчины и женщины, воспетая великими поэтами Аравии и Пер-сии, Европы и Америки, у Палей чаще всего означает пьяное соитие двух животных, невоз-можное, если бы животные оставались трезвы. В давнем уже рассказе «Отделение пропа-щих» акушер-гинеколог с омерзением осматривает рожениц, изумляясь только одному: кто же и при каких обстоятельствах мог польститься на их девственность? Это в России. В Ев-ропе же речь идет всего лишь о физиологическом процессе: «Деловитые, монотонные по-ступательные движения ягодиц. Полная иллюзия туповатого трудолюбия <…> котлету он отбивает, что ли?» («Long Distance, или Славянский акцент. Сценарные имитации», 2000).
Семейная жизнь – беспросветна. Институт брака – «унылая игра», гарантирующая «стопроцентное отупение», несвобода: «Когда я впервые повесила (словно казнила) свои платья и блузки в нашем общем шкафу <…> Я почувствовала: поймана» («День саламанд-ре»). Отныне зимние платья, оскверненные соседством с вещами мужа, напоминают жен-щин, повесившихся в коммунальной уборной, летние платья – майских утопленниц.
Неприязнь к рутине семейной жизни – тема, конечно, не новая:

Как видишь, брат:
Московский житель и женат… –

но вряд ли кто упрекнет Палей в банальности и вторичности. Если бы ее книги про-давали миллионными тиражами, боюсь, наши ЗАГСы  могли бы и опустеть. Палей обладает исключительным изобразительным талантом, она создает прямо-таки кинематографические образы, тут же встающие перед глазами. Прибавьте к этому таланту бешеный темперамент. Неприязнь к размеренной семейной жизни переводится на другой уровень. Вместо бессиль-ных сетований на судьбу – пламенная ненависть. Семейная жизнь превращает мужчину в законченного мизантропа и женоненавистника, который строчит филиппики против жены и родителей («Klemens»). А что жена? Сочные губки-вишенки превращаются в… анус! Почти невесомый, похожий «на лепестки нежнейших цветов и крылья стрекоз» бюстгальтер всего-то через пять лет семейной жизни напоминает «два прочных, довольно вместительных ко-шеля под картофель». А сама замужняя дама, «подойдя к зеркалу и взглянув на живот, до-полнительно обезображенный вертикальным шрамом после женской хирургической опера-ции (отчего жир стал откладываться как-то резко несимметрично)» вдруг понимает «значе-ние фамилии “Кособрюхова”…».
Счастливая семья – оксюморон. Ее связывают «до гробовой тьмы» не любовь и ува-жение, а секс, скандалы («единственно подлинное совокупление») и нежеланные дети. И так повсюду. Сытость, благополучие размеренной жизни в современной Европе, долголетие ее обитателей, изобилие и комфорт ровным счетом ничего не меняют. Интимная жизнь разно-образится разве что товарами из секс-шопа: «Она: тщательно выбривает жидкие мышиные волоски — там, где они почему-то еще растут. Он: находит в аптечке немецкий стимулянт любовного чувства — на рождественской распродаже эта штука бесплатно прилагалась к пяти парам носков». А ведь «Луиджи», из которого я цитирую, – это еще самый светлый рассказ из цикла «Ошейник»…
Отношения между родителями и детьми держатся на грубой силе, на угрозе репрес-сий (ремня). Отец Раймонды нещадно порет свою беспутную дочку. Порет, кстати, за дело (лучше родительские розги, чем «нагулянный» сифилис), но в глазах автора он – «живот-ное». Майк из романа «Klemens» сочиняет целую филиппику против своих родителей: «“Глазки и ротик мамины, носик папин” <…> мой ужас проистекает не оттого, что я состою из частей (фрагментов, макродеталей) существ, которые мне омерзительны <…> я! Состою! Из их генов! А это для меня все равно что состоять из генов крыс, летучих мышей, пауков». «Тлетворное влияние» если не загнивающего, то уж точно вымирающего (не рожающего) Запада здесь ни при чем. Такая система ценностей сложилась у Марины Палей еще на роди-не. Беременные и родившие бабы в ее ранних рассказах вызывают неприязнь, а бездетные Евгеша и Аннушка из ранней палеевской повести, напротив, симпатичны. Особенно неро-жавшая Аннушка: «…псковская Даная 1913 года рождения <…> не захотела превращать Зо-лотой дождь в бренное мясо».
*  *  *
Это Россия, и я ненавижу ее.
Юрий Олеша

Из ненависти к семье, по крайней мере, к семье традиционной, логично следует и не-нависть к нашей семье народов. Если женщины у Палей представлены частью животного царства – «кенгуру», «коровы», «болонки», «индийские куры» (питерский акцент!), помесь куры с болонкой, просто «сучки» и «сучки прыщавые» и, наконец, особый биологический вид – «жонпы», то образный ряд, связанный с понятием «Россия», в книгах Палей гораздо разнообразнее, богаче! Россия в творчестве Марины Палей – цитадель мирового зла, «Кар-фаген лжи», «спесивая империя-нищенка», «преступная страна», «страна скотов», «скотомо-гильник». Писатель проявляет завидную изобретательность.
Я уже не раз писал о русофобии Марины Палей . И не только я . Сергей Костырко возразил мне: Палей обличает не Россию и русских, а дурные порядки государства россий-ского и дурных людей . Но вот признание самой Марины Палей: «Я не разделяю восторг Довлатова, писавшего: “Какая честь! Какая незаслуженная милость: я знаю русский алфа-вит!” <…> я испытываю чувство стыда и отчаянья – оттого, что мне до конца моих  дней на-значено быть  заложником преступной страны. На любом географическом от нее расстоя-нии. Но не только заложником. Я повязана с  преступной страной кровью,  кровностью язы-ка.  Функция  этой страны – безостановочное воспроизводство  Хаоса. Ее диалектическая миссия – Разрушение. Преступление – ее имманентная суть.  Я – пожизненный  ее подель-ник» . Обратите внимание: ярость Палей питается отчаянием.
Отчаяние привело писательницу к новым стилистическим поискам. Наиболее орга-ничное для Палей конца 80-х повествование от первого (женского) лица в нулевые транс-формируется в роман-инвективу, в роман-филиппику, в роман-памфлет: «Жора Жирняго», с оговорками, «Ланч», и «Klemens», где гневный мужской голос героя-повествователя – Май-ка – чередуется с женским голосом Марьяны Галицкой. Но смена пола ничего не решает. Стиль, тон, темперамент и, главное, направление мысли – остаются прежними. Жанр фи-липпики не дает обвиняемому шанса оправдаться. В праве на апелляцию отказано. Вот здесь и спрятан, пожалуй, главный изъян ее творчества. Она отрицает многомерность и неодно-значность человеческой природы, в этом Марина Палей – полный антипод Льва Толстого.  Анти-Толстой.
Автор «Войны и мира», гениально предвосхитивший историков школы «Анналов», Марка Блока и  Люсьена Февра, Фернана Броделя и Пьера Шоню с их историей повседнев-ности лет на шестьдесят,  ставил частную жизнь обыкновенных людей, нормальных обыва-телей выше подвигов и преступлений «великих мира сего». Палей низвергает «маленького человека», «простого человека» – обывателя – в изначальное (как ей представляется)  ни-чтожество.
В бесконечных монологах-инвективах-филиппиках проявился и еще один ее недоста-ток. Природа одарила Марину Палей острым умом, красотой, лите-ратурным даром, обделив только одним – чувством меры. Отсюда слабость композиции, иногда даже аморфность, уходы в публицистику, стирание границы между героем и автором, особенно заметные в «Хуторе» и «Ланче».

*  *  *
Этой планете я бы поставила ноль.
Рената Литвинова

Ужас существования не рассеивается даже к западу от Бреста: меняются только от-тенки, формы, но не сущность жизни. Адаптироваться в Европе –  значит стать никем, ли-шиться не только национальных, но и, кажется, индивидуальных особенностей, сделаться «чистеньким, молочно-белым бильярдным шаром», наподобие Аада ван ден Браака из по-вести «Рая и Аад». Образ жизни западных интеллектуалов, сытых, благополучных, инфан-тильных и трусливых пошляков – еще одна форма вселенского зла, которое Палей описыва-ет вот уже четверть века. Экзистенциальный ужас? Да, конечно. Сергей Боровиков еще в 1998 году записал: «Палей экзистенциальна, как никто в современной русской прозе, экзи-стенциальна в квадрате» .
Цикл рассказов «День тополиного пуха» (1986–1988 годы) только на первых взгляд может показаться сборником физиологических очерков, посвященных ужасам советской больницы. На самом деле это первый у Палей опыт экзистенциальной прозы. Жизнь – стра-дание, смерть уносит и взрослых, и новорожденных, только равнодушные, отупевшие от по-вседневной рутины врачи и медсестры («макаки в белах халатах» –  назовет она бывших своих коллег двадцать лет спустя) этого не замечают. Ощущение невыносимого, бесконеч-ного страдания: «Безжалостная духота сгустилась в гигант-ский — от неба до земли — воз-душный тромб, и кажется, если его не протолкнуть, не сдвинуть,— он задушит все жи-вое»...
Это мироощущение не покинет автора. Окружающий мир – «живодерня», «морилка», а мы все живем «в кишках кита, крысы, червя, паука. Ох, какая тут вонь!»
Национальная связь – одна из самых прочных связей, известных человеку. Чужды ли ей Марина Палей и ее герои? Не, не совсем. Один из лучших романов Палей посвящен люб-ви Майка, питерского еврея, к немцу по имени Клеменс. Еврейская тема возникает на пер-вых же страницах этой книги с тем, чтобы позднее всплывать раз за разом –  то надписью «СМЕРТЬ ЖЫДАМ», то историей Марьяны Галицкой, то печальным анекдотом о студенте, попытавшемся в советские времена съездить в дружественную социалистическую страну:
«Председатель-карлик сделал выразительную паузу — и, резко вздыбив бровки к са-мому темени <…> закончил: “…еврея по национальности”.
Собрание остолбенело. Кабы безногий позволил себе заползти в Имперскую Акаде-мию балета, он произвел бы гораздо меньший шок на тамошних эфиро-зефирных шедевров природы». Еврейство гармонирует с одиночеством, ощущением вечной чужеродности окру-жающему миру. Еврей среди русских обращается в русского среди эстонцев, изгой остается изгоем: «мне назначена была роль “не такой”, “чужой”, “виноватой”, немилой (это единст-венное определение без кавычек). На хуторе я, собственно говоря, продолжала пребывать в привычном статусе» (повесть «Хутор», 2004).
Трудно не заметить, что Палей все-таки относится к евреям несколько теплее, чем к прочим народам. Героини романа «Дань саламандре» отмечают иудейскую Пасху, причем маца на столе напоминает «чуть обгорелую, но вовремя выхваченную из пламени рукопись», что отсылает читателя не столько к Булгакову, сколько к самому понятию «народ Книги». Но и здесь писатель находит в себе силы оттолкнуть этническое родство, исходя то ли из внутренней потребности, то ли просто желая соблюсти «правила игры», избежать упреков в необъективности. В рассказе «День Империи» герой решается не подходить к «своим»: «Что же я скажу этим людям? Что с самого детства отчаянно ненавидел их — жалких, нелепо со-четающих скорбную при-шибленность париев с высокомерием сосланных на конюшню ко-ролей?» Еврейское происхождение не делает Арнольда Ароновича (отца Кабирии) более чутким и ласковым, чем русского «Хаммурапи» из повествования Марьяны Галицкой.

*  *  *

Так недоносок или ангел,
открыв молочные глаза,
качается в спиртовой банке
и просится на небеса.

Николай Заболоцкий

Отношение Марины Палей к сексуальности покажется читателю парадоксальным. Писатель симпатизирует безбрачию Аннушки и восхищается развратом Раймонды. Героиню романа «Дань саламандре» тошнит от одного вида мужских половых органов, но сам роман все-таки не чужд эротики, а любовница героини, «девочка», чье имя так и остается для чита-теля тайной, одновременно образец бесстыдства и объект бескорыстного, почти платониче-ского обожания. Более того, за полгода до «Саламандры» Марина Палей опубликовала в том же «Урале» настоящий эротический рассказ («Ангажементы для Соланж»). Между тем, все встает на свои места, стоит вспомнить об экзистенциальном мироощущении Марины Палей.
Бездеятельность Аннушки, совершенно погрузившейся в себя и, схожая с ней бездея-тельность Ирины (обе предпочитают лежать в постели, а не посвящать себя хлопотам мир-ской жизни), –  такая же, в сущности, форма экзистенциального бунта, как любовные похо-ждения Раймонды. Пусть обе не отягощены интеллектом и образованием, слыхом не слыхи-вали имен Сартра и Камю, но они интуитивно отрицают образ жизни тех, кто  «всю жизнь прозябали  в отупелом полусне, от нетерпения женились с  бухты-барахты, наудачу масте-рили детей. В кафе, на свадьбах, на похоронах встречались с другими людьми. Время от времени,  попав  в  какой-нибудь водоворот, барахтались  и отбивались, не понимая, что  с ними  происходит» . Раймонда, сталкиваясь с агрессивностью окружения (родителей), реа-гирует бунтом и бегством. Рая подчиняется, предпочитает экзистенции сытую жизнь с не любящим ее мужем в благополучной чужой стране. Впрочем, ей все-таки повезло: Господь позволил ей раньше времени «освободиться», «откинуться»…
Экзистенциальный уход, бегство из этого мира, – сюжет, в современной русской ли-тературе давно освоенный Виктором Пелевиным. Но автор «Желтой стрелы» стесняется па-фоса и величия этой темы, маскирует ее иронией. Марина Палей действует по-солдатски прямо. По крайней мере, дважды – в романе «Klemens» и в рассказе «День Империи» – воз-никает образ Гагарина, смертного, что «разделил одиночество Бога». Если в рассказе Гага-рин, скорее, жертва Империи, то в романе он не только становится символом избавления, но и невольно помогает Марьяне Галицкой освободиться (не в экзистенциальном, а в социаль-ном смысле: уехать) из «ада» российской провинции.
Если бы Марина Палей была религиозна, проблема экзистенциального бегства реша-лась бы сравнительно легко, по крайней мере – привычно. Вот умер человек, отлетела его душа, как воздушный шарик, «розовый, легкий, ничей». Но в том и ужас существования, в том и мрачная правда атеистического экзистенциализма, что он не знает ни Бога, ни Царст-вия Небесного. В мире загробном жизни нет, а душе плохо даже без самого больного, изъе-денного недугами тела: «…кто же ты без тела, в конце концов?! У души нет даже крохот-ных обкусанных ноготков, которые можно было бы обкусать еще и ярко намазать лаком!» («Кабирия с Обводного канала», 2003).
Имя Божие нередко появляется в палеевских романах, повестях и рассказах. Слова «Господь Бог» она пишет, как и положено, с прописной буквы, но ее Бог – часть этого мира, организатор и соучастник многих преступлений. Если Бог и есть, то Палей не принимает ни такого Бога, ни, вслед за героем Достоевского, такого мира: «Гангренозная нога, вероятно, позарез нужна Господу Богу — в общей картине мира, но вряд ли гангрена так уж необхо-дима солдату в окопе. Смею даже предположить, что гангрена ему вовсе без надобности <…> на этом свете он, солдат, уже не успеет осознать гармоническую целесообразность этой предагональной муки — в общей цепи страданий и страхов» («Дань саламандре»).
И все-таки в художественном мире Марины Палей нет той безысходности, что знако-ма нам хотя бы по романам Олега Павлова. Царствия Небесного нет, но путь к бегству от-крыт, и герои Палей, один за другим, используют этот потайной, спасительный ход. Вспом-ним, как таинственно исчез Майк – скрылся через отверстие в зеркале, то  есть попал в За-зеркалье, в иллюзию. Только там, в иллюзии, обретают счастье герои Палей. В Зазеркалье героев Палей погружают литература, природа и любовь.

*  *  *

…нас возвышающий обман
Александр Пушкин

Литература – прекрасный обман. Формула Владимира Набокова, кажется, любимей-шего писателя Марины Палей. Искать у Палей параллели с Набоковым – дело благодарное, филологи еще защитят не одну диссертацию. Вот, навскидку: «...Ее одежки-обувки я люби-ла, как маленьких зверей». Сравните с «маленькими принадлежностями» Лолиты, которые «забирались в разные углы дома и там замирали, как загипнотизированные зайчики».
Но погружение в литературное Зазеркалье дает вовсе не Набоков, а вечный антаго-нист Марины Палей, Лев Толстой. Толстовские мотивы встречаются у нее все чаще. В одной из лучших глав романа «Klemens» Майк с женой, сыном и своим немецким возлюбленным встречают Новый год. Идиллия у камелька, с грецкими орехами в серебряных обертках, с музыкой Чайковского, с кошкой Марой (sic!) на коленях постепенно перетекает в идиллию литературную, и вот уже острый и желчный роман сменяется совсем другой литературной реальностью: «Как ты изволил почивать, душа моя?» Мир Майка и Клеменса посещают Со-нечка и Карл Иваныч из «Детства», как еще раньше герои «Анны Карениной» и «Войны и мира» посетили пятую, заключительную, часть «Славянского акцента». Что уж говорить о «Дюссельдорфском ужасе» («Klemens»), отголоске ужаса арзамасского, с той, впрочем, принципиальной разницей, что жизнелюбивый Толстой испытал ужас смерти, а Майк – ужас жизни?..
Набокову любовь к России вполне заменяла любовь к Выре, его родовому имению. Пламенная ненависть к России Палей уравновешивается нежнейшими чувствами к стране ее детства, Ингерманландии. Лучшие страницы ее романов и повестей посвящены сосновым борам и снегопадам, волнам холодной Балтики и берегам Финского залива. Пересказывать ее описания так же бессмысленно, как своими словами пересказывать стихи или напевать оперные арии, желая передать голос любимого тенора. «Мне Рабинович напел…» Ну-ну. Вы только оцените, как Марина Палей в «Саламандре» описывает звук падающего снега: «сон-мы незримых ангелов, переглядываясь и подавая друг дружке тайные знаки, шуршат густы-ми шелковистыми своими ресницами...».
Нежная любовь к природе – плод той же иллюзии. Даже внимательный зритель про-граммы «В мире животных» знает о борьбе за существование. Палей же сверх того хорошо помнит строчки Заболоцкого:

Жук ел траву, жука клевала птица,
Хорек пил мозг из птичьей головы…

Но иллюзия позволяет на время забыть о печальной правде. По крайне мере в тех местах, «где ступала разве что лапа егерской собаки».
«Стойкий оловянный солдатик русской литературы» – это самоидентификация Ма-рины Палей ассоциируется у меня со словами героя старого советского фильма: «Я солдат и не знаю слов любви». Прибавьте к этому обилие военных, армейских, милитаристских обра-зов в творчестве Палей. Героиня «Хутора» ощущает себя командиром взвода десантников. Сама Марина, перечисляя содержимое своей сумочки, называет, между прочим, русский пе-ревод «Воспоминаний солдата» Гейнца Гудериана. Вот уж, согласитесь, неженское чтение! И все-таки Палей написала едва ли не лучший в русской литературе последних лет роман о любви – «Дань саламандре».
«Я мечтала, чтобы когда-нибудь — кто-нибудь помимо меня — открыл мою дверь своим собственным ключом».
Любовь провоцирует настоящую творческую мутацию. В романе появляются слово-сочетания, которые просто невозможно представить в обычной, «не любовной» книге Мари-ны: «милая, дощатая, крашенная когда-то в голубой цвет времянка — уютно-обшарпанная», «родные облупленные электрички», «обшарпанные крыши я люблю в сто тысяч раз больше сверкающих куполов». Вот уж, воистину, Зазеркалье, ведь в «нормальном» романе или рас-сказе Палей обшарпанное – синоним убогого, российского, проклятого. Здесь же все иначе. Ироничная и злая героиня тает при одном виде башмачков своей «девочки». Лесбийская любовь здесь, как и гомосексуальное влечение в «Klemens», подчеркивает одиночество че-ловека, обращенного к самому себе. Впрочем, половая принадлежность героев Марины Па-лей никогда не имела большого значения. Не случайно Марина, желая избавиться от клейма «женской прозы», в нулевые все чаще делала героя-повествователя мужчиной («Ланч», «Klemens») или даже транссексуалом («Жора Жирняго»), что и в самом деле вызвало недо-умение, например, у М. Ремизовой. Столь же свободно Палей вмешивается и в сексуальную ориентацию героев, она для нее не важна, ведь любовь здесь лишь в последнюю очередь связана с чувственностью, с желанием. Возлюбленному она предлагает разделить «счастье побега», но здесь писательница уже требует невозможного, ведь экзистенция доступна лишь одиночкам. Любовь обречена, и Палей, потихоньку готовит читателя к неизбежному, ставит вешки, одну за другой. Хищный оскал нежной «девочки», хищный месяц, «словно кошачий коготь, нацеленный на стайку звезд». В конце концов, вместо светло-русой красавицы с кар-тины Пластова «Весна», перед глазами героини встает «темное от крови лицо <…> резко рассеченное на куски черной решеткой».
Обман раскрывается, как и положено, на последних страницах, а любовь исчезает в пламени пиротехнического взрыва: вся трогательная история «девочки» оказалась цинич-ным обманом, все было сочинено, придумано, но «мне хочется крикнуть: ну и что?! Какая разница?» Обман дарит ощущение подлинной радости, любви, свободы, независимости. «...А разве это не величайшее для человека счастье — не чувствовать себя пойманным? Бу-дучи пойманным, просто не чувствовать себя пойманным, и все?», – вопрошает героиня рас-сказа «Вода и пламень». Пусть эта мысль станет утешением для читателей Марины Палей, может быть, одного из самых прекрасных и самых печальных писателей современной рус-ской литературы.

Сергей БЕЛЯКОВ

г. Екатеринбург


Это первоначальный авторский вариант статьи, предназначенный только для чтения. Исправленный  вариант опубликован в журнале «Вопросы литературы», 2011, № 1. Ссылки в научных исследованиях и литературно-критических статьях только на вариант, опубликованный в «Вопросах литературы».

Фильм Prada и чувства

Когда умер состоятельный отец двух очаровательных девушек, то жизнь красавиц изменилась на 180 градусов. Сразу же после похорон отца две вечно конфликтующие между собой сестры узнают, что у них есть брат, который был рожден от любовницы отца еще до их рождения. Их новоиспеченный брат со своей вредной девушкой настойчиво требуют поделиться с ними наследством покойного отца.

Одним словом, Нора и Мэри в одночасье стали нищими. Теперь они живут и работают в неблагополучном районе Лос-Анджелеса. Им приходится впервые в жизни самим готовить еду и устраиваться на простую работу. Девушки, в силу их разного характера, всегда были бы рады держаться друг от друга подальше. Но их жизнь складывается таким образом, что теперь, чтобы им выжить в совершенно иных для них условиях жизни, девушкам придется полюбить друг друга.

Создатели фильма проделали очень большую работу над тем, чтобы фильм стал ярким, честным и оставил у телезрителей хорошие отзывы о картине. После просмотра фильма «Prada и чувства», у киноманов меняется отношение к жизни, в частности, отношение к близким людям. После фильма хочется больше чем прежде любить самого близкого тебе человека. История двух девушек заставляет нас смотреть на мир другими глазами, потому что такая же участь может настигнуть каждого из нас. Авторы фильм на примере двух спорных сестер ясно и просто открывают секрет успешной жизни: чтобы начать новую жизнь даже после самой горькой беды, просто нужно взять друг друга за руки и начать жить по-новому.

В фильме роль непримиримых сестер сыграли талантливые актрисы Камилла Белль и Алекса Вега. Их честная и правдоподобная игра научит таких же непримиримых братьев и сестер, как они, стать по-настоящему кровными друг к другу братьями и сестрами.






     

    • 0 avatar Ольга Ильичева 2011.06.20 12:35
      Удивительная проза. Чувство языка, ритмика, образность неповторимы. Я впервые прочитала в 1990 её прозу в толстом журнале. Это был "Новый мир". И... влюбилась. Зачитывалась, не реагируя ни на что. Жаль, что сейчас что-то о неё мало слышно. Великолепный прозаик современности. Одна из немногих так чувствующая гармонию мира и все его недостатки... Можно много говорить о ней, но только восторги. Мало такого.
      Ответить
    I do blog this IDoBlog Community

    Соообщество

    Новички

    avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar avatar
     

    Вход на сайт